collectrix (collectrix) wrote,
collectrix
collectrix

«Письмо из Петербурга» в судьбе И.С. Тургенева



Сегодняшний исторический календарь полон событий, которые заслуживают, чтобы о них вспомнить, но моё внимание  привлёк исторический факт, о котором я до сегодняшнего дня ничего не знала или напрочь забыла (не знал да забыл, как любил приговаривать мой муж).

28 апреля 1852 года Иван Сергеевич Тургенев был арестован и приговорён к месячному заключению, а затем ссылке в родовое имение под полицейский надзор.

Это никак не укладывалось в мои представления о писателе-барине. Хотя я, конечно, знала о его связях с Герценом и другими нелояльными к тогдашнему правительству людьми, с которыми он общался, когда жил за границей. Но сам он по своим взглядам был типичным либералом-западником, а никак не революционным демократом или чем-то в этом роде.

Еще более меня удивила причина ареста. Это была статья-некролог памяти Гоголя, опубликованная в «Московских ведомостях». Тургенев сначала пытался опубликовать её в «Петербургских ведомостях», но их издатель заявил ему, что имя Гоголя вообще не велено упоминать. Тургенев, который очень высоко ценил творчество Гоголя и которого очень возмущал заговор молчания о его смерти в петербургских кругах, попросил своих московских друзей напечатать некролог в Москве. Под спойлером я поместила текст некролога, и каждый может убедиться, что в нем нет и слова, которое можно бы счесть крамольным.
[Spoiler (click to open)]


ПИСЬМО ИЗ ПЕТЕРБУРГА

Гоголь умер! — Какую русскую душу не потрясут эти два слова? — Он умер. Потеря наша так жестока, так внезапна, что нам все еще не хочется ей верить. В то самое время, когда мы все могли надеяться, что он нарушит, наконец, свое долгое молчание, что он обрадует, превзойдет наши нетерпеливые ожидания, — пришла эта роковая весть! — Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим; человек, который своим именем означил эпоху в истории нашей литературы; человек, которым мы гордимся, как одной из слав наших! — Он умер, пораженный в самом цвете лет, в разгаре сил своих, не окончив начатого дела, подобно благороднейшим из его предшественников...
Его утрата возобновляет скорбь о тех незабвенных утратах, как новая рана возбуждает боль старинных язв. Не время теперь и не место говорить об его заслугах — это дело будущей критики; должно надеяться, что она поймет свою задачу и оценит его тем беспристрастным, но исполненным уважения и любви судом, которым подобные ему люди судятся перед лицом потомства; нам теперь не до того: нам только хочется быть одним из отголосков той великой скорби, которую мы чувствуем разлитою повсюду вокруг нас; не оценять его нам хочется, но плакать; мы не в силах говорить теперь спокойно о Гоголе... самый любимый, самый знакомый образ неясен для глаз, орошенных слезами... В день, когда его хоронит Москва, нам хочется протянуть ей отсюда руку — соединиться с ней в одном чувстве общей печали. Мы не могли взглянуть в последний раз на его безжизненное лицо; но мы шлем ему издалека наш прощальный привет — и с благоговейным чувством слагаем дань нашей скорби и нашей любви на его свежую могилу, в которую нам не удалось, подобно москвичам, бросить горсть родимой земли! — Мысль, что прах его будет покоиться в Москве, наполняет нас каким-то горестным удовлетворением. Да, пусть он покоится там, в этом сердце России, которую он так глубоко знал и так любил, так горячо любил, что одни легкомысленные или близорукие люди не чувствуют присутствия этого любовного пламени в каждом им сказанном слове! Но невыразимо тяжело было бы нам подумать, что последние, самые зрелые плоды его гения погибли для нас невозвратно — и мы с ужасом внимаем жестоким слухам об их истреблении...

Едва ли нужно говорить о тех немногих людях, которым слова наши покажутся преувеличенными или даже вовсе неуместными... Смерть имеет очищающую и примиряющую силу; клевета и зависть, вражда и недоразумения — все смолкает перед самою обыкновенною могилой: они не заговорят над могилою Гоголя. Какое бы ни было окончательное место, которое оставит за ним история, мы уверены, что никто не откажется повторить теперь же вслед за нами:

Мир его праху, вечная память его жизни, вечная слава его имени!


Однако за его опубликование автор был препровождён на съезжую, а затем целый месяц находился в Адмиралтейской части. Образованный Петербург был взволнован этим безобразным событием. Толпы посетителей устремились к месту заключения, чтобы выразить свое искреннее сочувствие автору «Записок охотника». Тогда на посещение наложили запрет. Кто-то из литераторов пустил гулять по Петербургу каламбур: «Говорят, литература не пользуется у нас уважением, — напротив, литература у нас в части». (Все эти подробности я нашла в книге Ю.Лебедева о Тургеневе из серии ЖЗЛ, которую, каюсь, не читала ранее.)

Мне кажется, что вот такой пример говорит о «свободе слова» в правлении Николая I (Николая Палкина, как его назвал Герцен) гораздо больше, чем иное обличение той эпохи в учебниках, которое воспринималось как дежурное и потому не оказывало такого эмоционального воздействия.

А ещё мне это событие в жизни Тургенева помогло «понять и простить» Ивана Сергеевича, которого (да и не только его, а многих современных ему литераторов, художников и других творческих личностей) я как бы осуждала в душе за то, что он – великий русский писатель – из 45 лет своей взрослой жизни практически 20 лет провёл за границей. Ну и термин «царская Россия» мною стал как-то более прочувствован.



Иногда небольшой штрих даёт нам больше для понимания духа прошедших эпох, чем пространные научные статьи.

Tags: Николай Палкин, Тургенев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments